И снова будет жизнь

Published on Friday, 16 May 2025 09:18

Посвящаю своему прадеду Михаилу Николаевичу Черванёву, прошедшему ужасы войны и сохранившему несгибаемый дух и любовь к Родине.

Царство гробовой тишины… и только изредка проходящий патруль светил своими фонарями в большую амбарную дверь казармы. Все места были сделаны из грубо обработанных досок с большим номером кровати. Посередине проходов через каждые пять метров находились невысокие столики. На них располагались свёртки бумаги и пустые консервные банки, оставшиеся после каши. По углам были две небольшие кирпичные печи. Все спали. Часто слышался кашель, доносящийся издали казармы с протяжным эхом.

К утру послышался слабый звон, обозначились яркие светящиеся точки, замелькали тени на стене. Всё зашевелилось, задышало. Два пленных немца, длинные, худощавые, держась всегда вместе, сели напротив друг друга, полушёпотом заговорили. Вдоль стены – другие пленные, русские, на измождённых лицах которых были только живые глаза. Примечательно было выражение простоты и понимания того, что происходит с их жизнью. Медленно закрутив крепкий табачок, они молча закурили, пуская едкий дым в глубь казармы и боясь того, чтобы никто не прервал их мысль.

Самым молодым арестантом был восемнадцатилетний Михаил. Словно кто-то беспокоился о том, что в этой казарме будет слишком просторно, и его после изолятора отправили сюда, в тюрьму «Смерш». Он всего пару дней находится здесь, но успел удивиться прочности своего сердца и рассудка, а также причудам своей нелёгкой судьбы.

– Поверка! Стройсь! – раздался зычный голос. С грохотом открылась массивная дверь, и свежий утренний ветер тут же прошмыгнул в каждый угол казармы.

Начальник конвоя – собранный, подтянутый мужчина средних лет – неспешно шагнул вперёд, вынул из планшетки карандаш и бумагу и приготовился писать акт. Все заключённые тут же вскочили и выстроились в живую шеренгу. Тасуя их личные карточки, дежурный громко выкрикивал фамилию каждого.

– Здесь, здесь, здесь… – раздалось несколько раз.

– Шумейко, Нойман, Черванёв, шаг вперёд! – тот же зычный голос произнёс с ещё большей силой, чем прежде. Бывший танкист, немец и восемнадцатилетний мальчишка вышли из шеренги. И слабая запутанная мысль каждого из них не могла осилить того, что принесёт им новый день.

 Улица встретила их ароматом сирени. С белых веток вспорхнули крикливые воробьи, напуганные приближающимися людьми, и тут же уселись на узкий выступ кирпичной стены. Этот птичий гомон и случайный запах весны помогли вспомнить тёплые майские дни до войны, тот живой поток грусти и радости, который так навязчиво сейчас ворвался в жизнь заключённых. Почему-то именно сейчас в душе каждого пробудилось то доброе и родное, которое навсегда, казалось, останется в прошлом.

Они шли молча, наступая поношенными ботинками в серую пыль, сгорбившись, тяжело передвигая ногами. Наконец их привели к коменданту тюрьмы для допроса. В плохо освещённой комнате стояла тишина, лишь слабый шелест бумаги изредка её нарушал. Коменданту было немного за 50. Его виски уже давно были окрашены в белый цвет, а от крыльев носа спускались две глубокие борозды, словно напоминая о тяжёлых днях его хозяина. Он курил, и этот сизый табачный дым качался в складках лучей солнца. Комендант по-хозяйски распорядился насчёт арестантов. Танкиста решили допрашивать первым, других оставили здесь же, посадив на деревянную лавку, которая стояла недалеко от двери.

Михаил Черванёв, погрузившись в свои размышления, думал о том, что вот теперь его тень будет странствовать по этой земле и никто не узнает, что с нею станет. Осуждённый за пособничество оккупантам, он представил свою жизнь ярким всполохом, который появился и так внезапно потух, и боль клином впилась в его сердце.

Звук пишущей машинки и торопливая немецкая речь вернули его в комнату, где уже сидели несколько человек, которые только за тем и пришли, чтобы услышать уже другого заключённого. С трудом справляясь со своим страхом, немец скороговоркой отвечал на вопросы, при этом часто кивал и ломал себе длинные пальцы. И тут Черванёв с удивлением заметил, что политрук, не зная баварский диалект, переводил слова немца с чудовищной неточностью. Невероятная злость так охватила его, что жилка на виске бешено запульсировала. Казалось, промолчи он сейчас, всё разрушится, произойдёт что-то непоправимо страшное.

– Нойман сказал, что мост будут охранять, – негромко, но чётко сказал Михаил. Ему вдруг показалось, что он испытал облегчение, когда произнёс эти слова.

Это было так неожиданно, что комендант растерялся:

– Ты знаешь немецкий?

– Да, в Польше я хорошо выучил язык. А ещё мост будет заминирован при отступлении, – ещё смелее прозвучал ответ Черванёва. Немец закивал головой, будто поддерживая слова паренька, и что-то опять начал тараторить.

– Вот дела! Переводи ещё! – попросил комендант парнишку, при этом не отпуская переводчика…

Когда Черванёв вышел из багрового здания с тусклыми окнами, то солнце, словно дождавшись его, обняло своими тёплыми весенними лучами. И в этот миг он ощутил и давно забытое чувство свободы, и сопричастие к великому делу, и неповторимость человеческой жизни. Вдохнув полной грудью свежесть воздуха и запах сирени, он сел на скамейку, развернул бумагу и несколько раз прочитал: «Назначен переводчиком ОКР «Смерш»».

И.Чернов